Знакомые места юрий трифонов

Трифонов Юрий Валентинович

знакомые места юрий трифонов

Ещё в школе Юрий Трифонов заинтересовался литературой. рассказа молодого писателя — «Знакомые места» (в журнале «Молодой колхозник») и. Юрий Трифонов (значения) Ю́рий Валенти́нович Три́фонов (28 августа , Москва — 28 Дебют, рассказы «Знакомые места» и «В степи» (). Юрий Трифонов: долгое прощание или новая встреча? . И Трифонов, уверен, будет занимать присущее ему место — одного из самых с хорошими знакомыми: преуспевающими писателями Арбузовым, Штоком, Авдеенко.

Оказывается, у идеалов не должно быть вкуса. Ни вкуса, ни запаха Но ведь вкус дан нам от начала мира? Вот в чем трагедия. Выходит, противоречие между наполеоном и идеализмом неразрешимо до конца света? Где сегодня идеалы Великой французской революции? Увы, они покоятся на дне времени, там же, где покоится их мавзолей — дом Правительства Счастьем. Титаник французского идеализма погиб от торпеды, которой, по иронии судьбы, стало пирожное, названное по имени французского же императора.

И идеал стал нашей пищей. Когда-то ими иллюминировали фасад в дни коммунистических праздников. Тысячи лампочек в пыльных коробках ждут своего страшного суда. А еще штабеля древков от флагов.

А еще сотни бюстов вождей В нее шел специальный грузовой лифт из особой квартиры. Не открытые миру и солнцу термы свободного Рима для граждан отечества, а своя личная, собственная тайная закопченная банька.

Та самая, из Достоевского с пауками по углам вечности. Вот оно, место мистической пробоины гражданского духа. Советский Бонапарт слопал наполеон, то есть. Этот дом уникален, грандиозен, монументален, но некрасив. Почему же красота здесь погибла и стала пошлостью? И что же такое, наконец, эта самая пошлость? АлевтинаКузичева Писатель грядущего столетия В дневнике Ю.

знакомые места юрий трифонов

Трифонова есть запись года: В те дни он искал их для нового романа. В размышлении о самом писателе так же важно и так же трудно найти первое слово и интонацию. Трифонове, потому что его проза обладает странным на первый взгляд свойством. Она усиливает присутствие личности критика, исследователя в текстах, посвященных этой прозе. Они в более значительной степени, чем размышления и рассуждения о других писателях, интонированы личностным восприятием трифоновских рассказов, повестей и романов.

Воспоминания, появившиеся после года, обладают такой же приметой: Невольно, но неизбежно и гораздо очевиднее, чем в воспоминаниях о других своих современниках. В связи с этим становится понятным, что научная или популярная летопись жизни и творчества Трифонова возможны, а беллетризованную биографию написать будет очень трудно. Дело в том, что проза Трифонова по-особому автобиографична.

Он записал однажды в дневнике: Автобиографизм прозы Трифонова не просто в явной нерасторжимости жизни и творчества, что свойственно многим писателям.

Психология творчества Трифонова есть не только и не столько литературоведческая проблема. Трифонов прямо или косвенно признавался, что в творчестве открывал правду о самом себе, что хотел зачерпнуть глубинное знание, докопаться до исходных психологических мотивировок.

Вроде тех, что задавал библейский Иов, упоминаемый им в дневниках и произведениях: Никто не ответил горемыке, потому что никто не знал в точности. Но приблизительно можно ответить так: Это написано в году, а двумя десятилетиями раньше он написал стихотворение, и в нем были строки: С этой точки зрения интересно будет сравнить, например, дневники и произведения Л.

Толстой фиксирует в записях течение своей душевной жизни. Она пульсирует, зримы ее сиюминутные превращения. В художественных произведениях Толстой рассказывает о душевном состоянии своих героев в ту или иную пору жизни, раскрывает его средствами поэтики. Дневники и письма Трифонова напоминают записные книжки, фиксирующие отдельные наблюдения, зарисовки, мнения, мимолетные суждения, разговоры. В немногочисленных работах, посвященных Чехову и Трифонову, серьезно и интересно сопоставляются мотивы, образы, темы произведений двух писателей.

ЛИТЕРАТУРА / АВТОРЫ

Но в тени остается, может быть, самое интересное: Такая готовность погружения в недра, в толщу, во мрак души отличала многих предшественников Трифонова в отечественной и зарубежной литературе. Не сходны были только импульсы, мотивы, степень погружения и результаты, как в творчестве, так и в судьбе. Особенно если это желание проистекало не из врожденной способности, как, например, у Ф. Достоевского, а из предположения, что творческим усилием, напряжением мысли и чувства можно осилить познание потаенной души, развить особые зрение и слух и не исказить при этом свою собственную личность.

Такого рода заблуждения дорого обходятся искренним и талантливым людям. Трифонов, судя по дневниковым записям, по хронологии замыслов и создания художественных произведений, не сразу ощутил свой природный дар, врожденные слух и зрение, необходимые для такого познания. Или не сразу целиком доверился. Или нечто в судьбах тех, кто занимал его мысли, воображение. Недаром, вероятно, он однажды обронил замечание, что самое интересное в жизни то, что не состоялось. Во многих дневниковых записях сквозит скрытая тревога, что время и силы уходят, может быть, не на главное.

Внешне он был невелеречив. Говорил так, будто думал вслух. Смотрел на собеседника пристально, но не назойливо и доброжелательно, с естественным интересом. Казался многим спокойным, даже излишне флегматичным, невозмутимым. Хотя близкие знали, как он переносит личное горе, какой он небезразличный друг и небезмятежный философ в минуты, когда обстоятельства склоняли к компромиссам и молчанию.

Однако трудно было понять, даже тем, кто был рядом, что внешняя сдержанность в словах и безбурность обыденной жизни были следствием огромного внутреннего напряжения, необходимого, чтобы поддерживать и сохранять в душе покой и волю. В том самом смысле, в каком они мыслились Пушкиным, Л. Но никак не скорбное, тоскливое, жалобное и сокрушенное. Тем более — мертвое. Умерщвление души Трифонов сравнил с высыханием: Такого рода уподобление встречается и в письмах Чехова.

Боялся ли он, подобно Толстому, физической смерти? Часто пишут, что Трифонов исследует пространство между жизнью и смертью. Двумя моментами человеческого существования. Может быть, точнее будет сказать, что Трифонов переживает жизнесмерть в каждом мгновении, в смене этих мгновений, в сиюминутном меняющемся соотношении ощущений жизни и смерти в душе человека, даже когда он не думает о них, но его душа пропускает все впечатления сквозь эти глубочайшие чувства.

Природный дар Трифонова уловить и передать неостановимый процесс душевной жизни в секундных ее колебаниях, вибрации и мерцании открыл русской прозе новый горизонт. Как всякое настоящее художественное открытие оно остается без последователей и даже подражателей, но оказало мощнейшее влияние на всю русскую прозу. Конечно, Трифонов не ощущал и не предполагал такого своего воздействия на русскую прозу.

Хотя успел узнать отклик читателей. Не исключено, что публикация писем к писателю выявит, как это порой происходит с восприятием нового художественного открытия, что читатели быстрее и тоньше, чем литературные критики, почувствовали новые отношения между автором, героем и читателем.

знакомые места юрий трифонов

Подобное опережение есть симптом, признак определенной творческой природы художника. Когда слово в его прозе, драме, поэзии взаимодействует прежде всего, всеохватно и глубоко, со всей сферой чувств читателя.

Когда читатель воспринимает прежде всего не тему, не сюжет художественного произведения, не мастерство, с каким оно написано, а художественную вибрацию текста. Она пробуждает, усиливает чувства и ощущения читателя, обостряет его собственное душевное состояние, внутренний слух и духовное зрение.

Эта неуловимая вибрация слова, продолжающаяся и за рамками текста, присуща творчеству художников, всегда слышащих то, что Трифонов ощущал, как тиканье часов судьбы, которые взрываются в предопределенное время и в предопределенном месте. Своем и своих героев. Трифонов уподоблял художника пловцу в марафонском заплыве в океане, когда вода и держит его и тянет на дно. Из воспоминаний известно еще одно трифоновское сравнение: На то и другое необходимы огромные усилия. При этом усложнялись отношения между автором, героем и читателем.

Работа памяти, питавшая Трифонова, была под силу не всем его героям и читателям, что объясняет, может быть, отношение к Трифонову прижизненной и посмертной критики, картину восприятия его творчества современниками и последующими поколениями. Его герои часто решали вопрос, что для них: Трифонов говорил о такой работе памяти, что она производное совести и вырабатывает, накапливает то, что дает силы жить.

Не может определить, что за странная сила, какая неведомая энергия излучаются работой памяти, живой совестью человека. И постигая его, он увидел то, что происходит с душой, которой открывается не одно сиюминутное мгновение жизни, а судьба. Одни сходят с ума. Есть и такие герои в трифоновских произведениях, которые тратят жизнь на то, чтобы заглушить память, забыть прошлое. Есть и те, кто понимает, что живет не по душе, но плывет в общем потоке, не мучая себя муками совести, памяти, любви к другому, меняя не жизнь, а свое отношение к.

Трифонова, наделенного от природы этим свойством. Чем мерить судьбу такого художника? Пространство судьбы было прожито как время, а время измерено пространством жизнетворчества.

Энергия уходила не на продление физической жизни, а на творчество, которое было жизнью. И которое было возможно при определенном душевном состоянии, то есть покое и воле. Трифонов признавался не раз, что остывает к написанному произведению. Но особенностью его творческого сознания, судя по дневникам, по художественным произведениям, было одновременное вызревание нескольких замыслов. И потому, условно говоря, охлаждения не наступало. Не зря, видимо, он неоднократно сравнивал человеческую душу с домом, в котором хранится или из которого вытекает тепло.

Трифонов, Юрий Валентинович

А то, что остужает душу ложь, страхуподоблял предметам и явлениям из мира холода, смерти скелет, изморозь. Упомянутая особенность творческого сознания Трифонова полнее и точнее откроется, когда будет создан частотный словарь языка писателя. Тайна художественной вибрации, пробуждающей сознание и душу читателя, как всякая тайна, сопряженная с художественным открытием, останется тайной.

Но обнаружатся некоторые внешние приметы. Например, выявятся слова-доминанты другой, мгла, тепло, мотыльковый, мура. Или почему он так внимателен к детям и старикам, к этой начальной и завершающей поре человеческой жизни.

Многое наверняка откроет исследование фонетики, отличающейся преобладанием определенных гласных в конкретном произведении Трифонова. Или, допустим, то, как проявляется авторское начало в смене приставок в словах с одним корнем например, презрение, призрение, прозрение.

Тогда отчетливее проступят единство, слитность, слиянность поэтического текста, его зримые и незримые, словесные и смысловые сопряжения. Что позволит яснее осознать, что понимал Трифонов под душевной целостностью личности, под ощущением судьбы как целого.

Об этом он думал неотступно и писал постоянно. Знание и видение целого избавляет человека, как казалось писателю, от ненависти, несправедливости в жизнетворчестве. Ощущение единства бытия, судьбы было, видимо, природным свойством личности Ю.

Но сохранить и не исказить это чувство в житейских и творческих испытаниях он смог, пережив вместе со своими героями и читателями расколотость, ущербность души, которую передавал образными деталями расколотой льдины, разбитой чашки, ломтями обрушивающегося берега, а также фонетическими средствами, особой пунктуацией.

С каждым произведением он думал об этом все напряженнее, потому что, по его мысли, целостность заложена в самой природе художественного творчества. Оно соединяет времена, оно оберегает, накапливает, передает от века к веку, от поколения к поколению то, что не должно и не может исчезнуть бесследно. Для такой творческой личности, как Ю. Можно предположить, исследуя психологию творчества писателя, что именно и исключительно Трифонов пережил в художественной прозе ХХ столетия такую близость времен в своем творческом сознании и передал ее словом.

Подобный творческий феномен явлен в кино в фильмах А.

Воскресенск. Трифонов угрожает депутату.

Тарковского, в театре в спектаклях А. Его проза была таким же художественным открытием, как сама личность художника с такой творческой природой. Трифонов умер неожиданно и раньше, чем современники и искусство уходящего века осознали и признали эти открытия.

Вся так называемая другая проза конца х опиралась на опыт русского модернизма —х годов. Но Сергей Петрович не всегда звучал гордо. Обычно он звучал обыденно. Иногда, по случаю семейных торжеств, зеленозмийно. Иногда храпяще и булькающе, в ночи. Скурдыбашев несомненно согласился бы с такой характеристикой в ее содержательной части. И, конечно, пародийный образ скурдыбашевской прозы: Они, как ночлежку, пожизненно оккупировали его сердобольную душу.

В — годах работал на авиационном заводе сначала слесарем, затем диспетчером цеха. Весной-осенью года редактировал заводскую газету. В — годах учился в Литературном институте имени А. Все годы учёбы посещал семинары заметившего его К. В дальнейшем сам автор отзывался о своей первой книге холодно, хотя и не отказывался от неё[ источник не указан дней ]. После успеха дебютной книги Трифонов начал было собирать материалы для её продолжения, однако радушный приём, который поначалу ему оказал в своем журнале Александр Твардовскийсменился холодностью: Твардовский посоветовал Трифонову заняться написанием рассказов[ источник не указан дней ].

Повести фактически представили читателю нового Трифонова: Семья писателя тоже проживала в этом же доме. Но в точных датах проживания есть разночтения. Может, это держало его в узде, открывало возможность и дальше приручать его? Он печатался, накапливал известность, поднимался. Многим претили игры в лояльность на заседаниях в Союзе писателей. Дважды друзья втянули его в компании подписантов защищать обижаемых писателей.

Потом он вспоминал об этом с иронией и какой-то брезгливостью. Многим кооперироваться с функционерами было унизительно, он же участвовал в этом с многозначительным видом.

Занимал официальные посты, которые помогали печатать то, что у других не прошло. Писал благостные внутренние рецензии на рукописи бездарностей, с которыми состоял в правлении, а они за это сочиняли про. Он был вполне практичным и пробивным. Когда дочь его кончила институт и нужно было оставить ее в Москве, Трифонов умело мобилизовал все связи, нажал на все клавиши наверху, какие надо, и вопрос решили положительно.

Дома он был самим собой, а на людях превращался в их человека, чужого себе и. Он лучше многих усвоил правила игры: И в какой дозе то, чего. Но там печатают Солженицына, а к Трифонову давно охладели. И тут Твардовский купил дачу умершего Дыховичного. А Трифонов снова удача купил соседнюю дачу, принадлежавшую соавтору Дыховичного Слободскому. Для соавторов в заборе была даже калитка, которую Твардовский, въехав, сразу заколотил. Садовые заботы смешиваются с литературными, но главным, как оказалось, стало другое.

И жена Твардовского просит не отказывать, ибо он все равно найдет. Нам интересна каждая ваша страница! Хотя, конечно, опять над ней пыхтят: Но рукопись была приемлемая, редакторы до цензуры тоже, конечно, поработали. И была, по-моему, еще причина. После расправы с Солженицыным власти тоже это понимали. Он являл собой хорошую литературу в ее умеренной, лояльной форме. Трифонов устраивал верхи, предлагая произведения талантливые, но умело обходящие главные язвы общества.

Он заполнял собой в литературе место тех, кого вытравили: О достоинствах, психологической глубине, душевности прозы Трифонова опубликовано много умных и справедливых слов. Заслуга писателя в том, что он, согнувшись под гнетом обстоятельств, выработал свой язык общения с интеллигентным читателем, язык полувысказывания, некасания запретного, намека на то, что всем известно, но что печатать запрещено.

Булгаковская фантасмагория и афористичность были не его манерой. У него не присутствует юмор. И это тогда, когда реальная жизнь пенилась анекдотами, официальные мероприятия смотрелись как мыльные оперы, да и сами фигуры лидеров были пародийными.

Грешно осуждать писателя, который пытался выразить себя в том времени и шел на сделки с собой и с другими ради открытия себя читателю легальным способом. Неловко обвинять в слабости, честолюбии, компромиссах. И чем талантливей автор, тем ему простительней. Но пытаться понять, как писатели выживали в одной системе и все по-разному, - необходимо.

Разложить по полочкам нашу совесть и бессовестность, бескомпромиссность и наплевизм, беду и вину. Наш конформизм - это наш исторический опыт. Читаю сейчас статьи о том, что никакой советской литературы нет и не было, - разве это постижение истины?

А полки, заставленные в библиотеках мира? Двадцать раз его вещи печатали в толстых журналах. Набор его тем узок. По мнению западной славистки, он показал несчастье в советской семье, что, конечно же, немало.

Быт, прошедшие отрезки истории, взятые до предела разрешенного. Ведь если лишнее, то похвалят за смелость и выкинут из редакционного плана.

Сидя на двух стульях, он пытается вырваться из мифологии, из советского менталитета, и это ему отчасти удается. За благополучие и успех платил отрывом от реальности. О какой, простите, сытости речь, когда в продмаге между нашими домами пустые полки и нужно стоять в очереди, чтобы купить гнилой картошки? Может, он имеет в виду писательскую номенклатуру, которая обеспечивалась спецзаказами в гастрономе напротив Лубянки? Но ведь он сам к ней принадлежал Может, Трифонов не успел развернуться по-настоящему?

Не хватило лет, которые не дожил? Муза истории Клио он называл ее почему-то богиней рассудит, писал он, кто был прав и виноват, а мы, грешные, сочиняем, как сегодня разрешают.

Осуждать за это нельзя, но не говорить об этом - значит, кривить душой и. Сегодня интересно читать не только прозу Трифонова, но и статьи его критиков. Это они вытаскивали за уши положительные качества его героев, а сейчас точно так же выпячивают отрицательные. Тогда критики доказывали, что Трифонов созидал светлое будущее, сейчас - что он разоблачал. Сам он предпочитал, как сказал о нем кто-то из коллег, гомеопатическую правду.

На посвященной Трифонову секции Всемирного конгресса славистов в Херрогейте Англия в июле года одна советская критикесса эпохи гласности крикнула: Видимо, для объективного анализа еще не настало время.

Он часто шел на поводу у обстоятельств. К нему искали подхода молодые писатели, чтобы помог. Он редко это делал. О молодых авторах писал: Даже провозгласил с трибуны некую теорию, что помогать не надо, что талантливый человек сам придет в литературу, забыв, что бы с ним самим сталось, не приподними его Федин и Твардовский.

Но нужным людям, пробивным посредственностям со связями помогал. Так, он вывел в люди молодого журналиста, которого ему рекомендовали. Сын высокопоставленного отца, быстро вступивший в партию, написал пару рассказов и при поддержке Трифонова опубликовал. Прошло несколько лет, и протеже Трифонова сделали секретарем Московской писательской организации. Один из парадоксов биографии Трифонова в том, что писателя поддерживали своей властью именно те бездарности, которые активно топили таланты в литературе.

Редактор его сочинений - секретарь Союза писателей Сергей Баруздин. Предисловия к его книгам о том, что в них святые революционные идеалы, и о том, что Трифонов хранит верность этим идеалам отцов и дедов, пишет другой секретарь Союза писателей Феликс Кузнецов. Но и в трудной славе своей Трифонов все равно оставался жертвой молоха. В семидесятые годы никто уже не требовал веры в догмы, но нужно было недюжинное умение приспосабливаться, дар соблюдать правила идеологического поведения, и эти качества у Юрия Трифонова нашлись.

Он оказался подходящим внутренним интеллигентом и внешним коллаборационистом. У него даже лицо становилось похожим на их лица, когда он был среди аппаратчиков: Чувство опасности его никогда не покидало.

Он умело уклонялся от знакомств, которые могли повредить. Именно у него мы видим приход в ничтожную жизнь с мелочными заботами тех, кто воевал за всеобщее счастье, видим нравственное падение наследников героев-отцов.

В столицах толстые журналы с его повестями зачитывались до дыр. Он мог сорваться множество раз - и всегда удерживался. И при Сталине, и при Хрущеве, и при Брежневе он сполна получал то, что многих обходило стороной. Читаю его посмертные записки - ни слова о собственных зигзагах. Он осуждает ошибки времени. Сам он в этом времени всегда прав, и это немного жаль. Встреча в Америке В конце го кафедра русской литературы Калифорнийского университета в Дейвисе пригласила меня читать лекции.

Однажды в разговоре профессор Джим Галлант вечером мы плавали в бассейне по параллельным дорожкам упомянул имя Трифонова. Писатель, оказывается, побывал здесь незадолго до смерти.

На следующий день мы записали воспоминания Галланта на диктофон. С разрешения рассказчика, привожу их в переводе с необходимыми пояснениями. Точную дату посмотрим в лаборатории Олсона, на видеокассете.

Там всегда аккуратно регистрируют. По традиции здания в американских университетах названы именами людей, которые дали средства на их постройку или были известными здесь личностями.

Самый комфортабельный этаж Олсона -под землей. Потом его позвали в Лос-Анжелес, а оттуда профессор Елена Вайль она была русская и похожа на цыганку взяла его в университет Ирвайн. Через Елену Вайль я передал Трифонову, что мы предлагаем ему две лекции и хотим записать его на видеопленку, - тогда это было в новинку. Трифонов запросил большущий гонорар. По крайней мере, нам двойная плата за каждую лекцию показалась непомерной.

Пришлось сговориться с кафедрой в Беркли поделить транспортные расходы. Договорились, что гость прочтет вечером общую лекцию для университетской публики, а днем в телестудии. В одиннадцать утра я встретил Трифонова в аэропорту Сакраменто и сразу повез его на ленч. Дейвис наш лежит в золотой долине.

С востока и запада на горизонте горы.

Трифонов Юрий - Студенты. Слушать аудиокнигу онлайн

Аэропорт Сакраменто минутах в пятнадцати от университета по Сто второй дороге, а затем кусок по Пятой, которая идет через все Тихоокеанское побережье от Мексиканской границы через Калифорнию в Канаду. Галлант вспоминал неторопливо, и мелкие детали мне кажутся интересными. С ним приехал довольно странный парень, состоящий при нем как бы переводчиком, но тоже поразительно молчаливый. До Трифонова у нее был Булат Окуджава, и она буквально держала его у себя, как в тюрьме, бесконечно расспрашивая обо.

Она как раз сочиняла что-то о советских писателях. Думаю, она и Трифонова арестовала. Но если серьезно, вряд ли писатель так устал оттого, что поговорил, пусть даже несколько дней, с профессором Вайль. Ленч устроили в профессорском клубе, в парке, на берегу речки. Заявились и несколько студентов, которые всегда ищут случая послушать живую русскую речь. Стали договариваться о программе. Общая лекция планировалась для широкой публики с переводчиком, а вторая, более специальная, для преподавателей и аспирантов, которые понимают по-русски.

Вход недорогой, но платный.

знакомые места юрий трифонов

Если в гостях известный русский не обязательно писатель - в лучшем случае три-четыре десятка человек и, разумеется, вход свободный. А неширокая - это три-пять профессоров и три-пять аспирантов, всего шесть-десять слушателей. Правда, заинтересованных и благодарных. После ленча Трифонов сказал: Так много приходится ездить! Писатель был не очень дружелюбен, молчал. Нам останется на память сувенир. На студию отправились не в лучшем настроении. Галлант попытался его поднять. Все вам здесь рады, ценят вас и любят, ласково говорил он гостю.

Студенты понимают, что вы устали. Давайте попытаемся сбросить напряжение. Не огорчайтесь, будьте самим. Конечно, студенты не все поймут по-русски. Но будет интересно для будущих поколений смотреть на. В общем, сеанс психотерапии, чтобы вдохновить Трифонова. Но тот не внимал. Гостя усадили в кресло, все расселись по местам. Трифонов огляделся с опаской.

Его одутловатое лицо было мрачным. Он напоминал гиппопотама, которого против воли вытащили из воды и поместили в клетку. Стало светло и жарко. Неужели везде так же выступал? Даже не поинтересовался заранее, чего мы хотим. А мы не знали, о чем можно и о чем нельзя спрашивать. Возникло, как мне кажется, взаимное непонимание. Между тем гость вытащил из кармана небольшую книжку и опять спросил: Прерву здесь воспоминания Галланта.

Мы с ним отправились в лабораторию в корпусе Олсон и попросили эту видеозапись. За прошедшие годы никто не брал. Уселись мы в одной из просмотровых комнаток. Стены окрашены в черный цвет, два стула и телевизор, больше. Почувствуйте с нами мистическую обстановку, в которой, нажав кнопку, мы вызвали дух Юрия Валентиновича Трифонова. Он перед нами явился, шумно вздохнул и спросил с экрана, глядя куда-то в сторону, мимо нас: Вот текст его выступления. Сожалею, но мне пришлось бережно отжать воду: Писатель говорит вяло, с трудом, многократно повторяя и путая слова, без эмоций.

Ощущение такое, будто ему самому противно происходящее. Они обратились к ряду писателей с просьбой рассказать о том, как писатели работают. Не знаю, как в Америке, но у нас большой читательский интерес к тому, как работают писатели, собственно говоря, какова их творческая лаборатория. Помню, в двадцатых годах оговорка: Были напечатаны ведущие тогда писатели: Одни всерьез, другие, так сказать, по-научному подходили к вопросам: А некоторые отвечали, как немцы говорят, со звериной серьезностью.

Писатели, мне кажется, делятся на две основные категории. Одни - графоманы, которые начинают ощущать себя писателями с раннего детства и посвящают этому жизнь. Вторые приходят в литературу из других профессий. Это часто бывает еще более удачно. Чехов был врачом, Булгаков врачом.

А некоторые у нас, как ни странно звучит, даже учатся на писателей. Литературный институт - загадочное учреждение. Непонятно, нужен он или не нужен.

знакомые места юрий трифонов

Я учился там, но когда рассказываю, встречаю усмешки. А Пушкин учился в Литературном институте? Ну, и зачем нужен институт? Это, пожалуй, самый маленький институт в Союзе.

Он создан был Горьким в году. Там человек 80 на всех курсах. Академическая программа та же, что в университете. Но кроме того, творческие семинары. Я учился после войны. Мы читали свои произведения, обсуждали. Нужно было это или нет? Я до сих пор не знаю.

Я себя считаю графоманом и все равно литературой бы занимался. Много писателей советских там училось. Это не доказательство, что институт полезен, но какая-то польза от него, безусловно.